Tags: произведения

Audrey bw dream

©

25-го апреля 1919 г.
Ухожу из Комиссариата. Ухожу, потому что не могу составить классификации. Пыталась, из жил лезла, — ничего. Не понимаю. Не понимаю, чего от меня хотят: «Составьте, сопоставьте, рассортируйте... Под каждым делением — подразделение». Все в одно слово, как спелись. Опросила всех: от заведующего отделом до одиннадцатилетнего курьера — «Совсем просто». И, главное, никто не верит, что не понимаю, смеются.
Наконец, села к столу, обмакнула перо в чернила, написала:
«Классификация», потом, подумав: «Деления», потом еще, подумав: «Подразделения». Справа и слева. Потом застыла.
__________

Поступаю в Монпленбеж, — в Картотеку.
26-го апреля 1919 г.
Только что вернулась, и вот, великая клятва: не буду служить. Никогда. Хоть бы умерла.
Было так. Смоленский бульвар, дом в саду. Вхожу. Комната как гроб. Стены из карточек: ни просвета. Воздух бумажный (не книжный, благородный, а — праховый. Так, разница между библиотекой и картотекой: там храмом дышишь, здесь — хламом!). Устрашающе-нарядные барышни (сотрудницы). В бантах и в «ботах». Разглядят — запрезирают. Сижу против решетчатого окна, в руках русский алфавит. Карточки надо разобрать по буквам (все на А, все на Б), потом по вторым буквам, то есть: Абрикосов, Авдеев, потом по третьим. Так с 9-ти утра до 5 1/2 вечера. Обед дорогой, есть не придется. Раньше давали то-то и то-то, теперь ничего не дают. Пасхальный паек пропущен. Заведующая — коротконогая сорокалетняя каракатица, в корсете, в очках, страшная. Чую бывшую инспектрису и нынешнюю тюремщицу. С язвительным простосердечием изумляется моей медлительности: «У нас норма — двести карточек в день. Вы, очевидно, с этим делом не знакомы»...
Плачу. Каменное лицо и слезы как булыжники. Это скорей похоже на тающего оловянного идола, чем на плачущую женщину. Никто не видит, потому что никто не поднимает лба: конкурс на быстроту:
— У меня столько-то карточек!
— У меня столько-то!
И вдруг, сама не понимая, встаю, собираю пожитки, подхожу к заведующей:
— Я сегодня не записалась на обед, можно сходить домой?
Зоркий очкастый взгляд:
— Вы далеко живете?
— Рядом.
— Но чтобы через полчаса были здесь.
У нас это не полагается.
— О, конечно.
Выхожу — все еще статуей. На Смоленском рынке слезы — градом. Какая-то баба, испуганно:
— Ай обокрали тебя, а, барышня!
И вдруг — смех! Ликованье! Солнце во все лицо! Конечно. Никуда. Никогда.
__________

Не я ушла из Картотеки: ноги унесли! Душа — ноги: вне остановки сознания. Это и есть инстинкт.

Марина Цветаева,
«Мои службы»


/перечитывая сегодня, не могла не вспомнить старую заброшенную задумку.
Audrey bw dream

дневник его жены

Пересматривая – в который раз – "Дневник его жены", подумала вдруг, что почти все читала – письма, сторонние наблюдения, несторонние – "Грасский дневник" Галины Кузнецовой; а тот самый дневник той самой жены – нет.
Делюсь ссылкой с любопытствующими и записываю себе на память – "Жизнь Бунина" Веры Муромцевой-Буниной.
Audrey bw tea

"Как делать стихи?"

Я как-то предложил Маяковскому купить у меня рифму.
– Пожалуйста, – сказал он с серьезной деловитостью. – Какую?
– Медикамент и медяками.
– Рубль.
– Почему же так мало? - удивился я.
– Потому что говорится "медикамент", с ударением на последнем слоге.
– Тогда зачем вы вообще покупаете?
– На всякий случай.

Юрий Олеша, "Ни дня без строчки"
Audrey bw dream

книга про меня

– Я уже «Юмореску» разучила, пошли сыграю.
Зорка откидывает нотную тетрадь, я робко пристраиваюсь на кончике стула.
Она начинает играть, я смотрю на ее маленькую фигурку, на ловкие пальцы,
и каждый удар по клавишам больно бьет меня, с каждой нотой я словно уменьшаюсь, я – кошка, что попала сюда по недосмотру, и сейчас меня вышвырнут за шкирку в окно, я – залетевшая птичка, что ударяется о стекло, я – муха, от которой отмахиваются нетерпеливым жестом.
Я все бы отдала, лишь бы уметь вызывать музыку, лишь бы пальцы мои могли запеть.
О, если б я умела играть!
Зорка закончила. Подняла глаза от нот.
– Не очень хорошо еще…
– Хорошо, хорошо.
– Если хочешь учиться играть, можешь заниматься у нас.
– Нет! Не хочу! Меня это не интересует. – Я смеюсь. – Да и музыкального слуха у меня нету.
И мечтая дотронуться до клавиш, мечтая услышать хотя бы одну ноту, демонстративно отворачиваюсь от рояля.

Яромира Коларова, «Наш маленький, маленький мир»





Такое бывает у каждого – читаешь книгу и диву даешься: вот этот абзац – как будто обо мне! Вот и забрела мне в голову идея – записывать цитаты из книг «про меня». Будет одна длинная разномастная книга – нескончаемая...
Audrey bw dream

История одного портрета – как история одной не/любви.

М.И. Цветаева. Портрет Н.Н. Вышеславцева, 1921 г.
Из всех портретов Марины Цветаевой этот – наверное, самый странный. Огромные глаза, взгляд тревожно-отрешенный, сжатые губы, напряженная шея… О том, что это – Марина Цветаева, без подписи можно и не догадаться. Внешне – если сравнить с любой из сохранившихся ее фотографий – не похожа. Что же тогда изобразил художник на этом рисунке, что хотел передать этой намеренной резкостью – внутреннее ли цветаевское настроение, переживания ли ее – того периода, или, быть может, просто – свое видение ее? Кем он был в ее жизни, кем была она – в его? Хронологически – этот портрет является точкой в истории их встречи. Но с самого начала и до этой финальной точки – еще много чего другого…

Для начала – немного справочной информации. Художник Николай Николаевич Вышеславцев родился в Полтавской губернии, матери своей не знал, отец его был управляющий имением Кочубеев. Детство Николая Николаевича прошло у одинокой сестры отца и в многодетной семье дяди. С 1906 года он учился в Москве, в студии художника Машкова.
В 1908 году уехал в Париж, где прожил шесть лет на средства отца, продолжая свое образование художника. После вступления России в Первую мировую войну вернулся на родину, окончил школу прапорщиков с 1916 по 1918 годы. Воевал, был ранен, награжден Георгиевским офицерским крестом.
После демобилизации Николай Николаевич обосновался в Москве, во дворце искусств на Поварской получил место библиотекаря и небольшую квартиру. Жил он в те годы тем, что писал заказные портреты, продавал свои картины и рисунки, впоследствии стал преподавать живопись.

Его отличала необычайная широта интересов – не только в области искусства, но и философии, истории религии, русской и мировой литературы. Он был страстным библиофилом и собрал одну из лучших библиотек в десятки тысяч томов – собрание книг по искусству, философии, истории.
Николай Николаевич создал целую портретную галерею своих современников: А. Белого, Б. Пастернака, Ф. Сологуба и многих других. Портрет Цветаевой он написал в 1921 году.
В ранней молодости Николай Николаевич женился, чтобы узаконить будущего ребенка, и в дальнейшем отношения с женой и дочерью не поддерживал. В 1923 году он заключил союз с Ольгой Николаевной Баратовой, воспитал ее сына Вадима, погибшего впоследствии на фронте.
Ученики Николая Николаевича не только получали у него профессиональные уроки, но и посещали гостеприимный дом Николая Николаевича и его жены в Кривоарбатском переулке, где был создан неповторимый микромир «творческой семьи» вокруг учителя-наставника, созданный по образу ренессансной модели «боттеги». Такое неформальное общение было в те годы подозрительным, и только тяжелая болезнь – случившийся в январе 1948 г. инсульт – спасла Николая Николаевича от репрессий. Последние четыре года жизни он был парализован.

Дальше - о начале и всей истории их встречи - слово самой Марине Ивановне. Отрывки из ее мемуаров и стихов - очень сокращенно, ибо даже с учетом сокращений - много.

«Дорогие правнуки мои, любовники и читатели через 100 лет! Говорю с Вами, как с живыми, ибо вы будете. (Не смущаюсь расстоянием! Ноги и душа одинаковы легки на подъем!)
Милые мои правнуки — любовники — читатели! Рассудите: кто прав? И — из недр своей души говорю Вам — пожалейте, потому что я заслуживала, чтобы меня любили.»
Марина Цветаева

Collapse )
Audrey bw dream

Встреча с Полем Элюаром и Галой. Из мемуаров Анастасии Цветаевой.

Моя гимназическая подруга Галя Дьяконова в 1914-1915 годах, двадцати лет, уехала к своему жениху Paul Eluard(Eugene Grindel) через минированное море; как ей это удалось устроить - не знаю. Редко помню что-нибудь деловое. Но этот факт - был. Познакомились они еще в 1912-1913 годах в санатории за границей, куда Галю отец отправил лечиться, у нее начинался туберкулез. Она много рассказывала мне об Элюаре в последующие годы в Москве.

Галя встретила меня у одного из парижских отдаленных вокзалов. Мы не видались около двенадцати лет, но узнали друг-друга сразу. Ушла из ее лица девическая стройная тонкость. Вместо кос была незнакомая мне пушистость подвитых волос, ширивших ее узкое лицо. Но голос! Но глаза! Те же - узкие, чуть китайские, карие, с длиннейшими ресницами. Этим глазам Поль Элюар посвятил одну из своих молодых книг "Sex yeux" - страницы были полны набросков Галиных глаз. Эту книгу я теперь, приехав к Гале, держала в руках.
Перекидывая страницы, смеясь и задумываясь, я слушала Галин рассказ о их - весьма необычайном - браке. О том, как несколько лет назад ее муж уехал - один - на остров Таити, и она жила в Париже одна. Затем она поехала к нему. Теперь они уже давно снова вместе. Отношения сложные. Не всегда легко. Но расстаться не удалось: вросли друг в друга. Он - необыкновенный человек.

У них дочь Сесиль. Ей двенадцать лет. Сейчас она гостит у бабушки, его матери.
Я рассматриваю альбом, фотографии, где Сесиль во всех видах - дома, в саду, со всеми своими живыми и игрушечными друзьями - зверями. По блеску карточек разбросаны темные кудри Сесиль, ее пышные банты, ее плюшевый гигантский медведь, и чем дальше я листаю, тем она худее и выше, тем таинственнее становится лицо девочки, в котором таятся и Галя и Элюар, смесь двух наций. У нее круглое - худеет - личико, темные глаза.
Скоро приедет домой Поль Элюар.
Элюар - коммунист.

- Он очень много работает, - говорит Галя, - я много бываю одна или с Сесиль.И знаешь, я устаю: у меня в саду столько роз - я тебе нарву букет, увидишь какие! С ними очень много возни. Все сама поливаю.
Я слушаю, смотрю вокруг - их комнаты похожи на музей: Элюар - страстный коллекционер редкостей. Остались в памяти деревянные и каменные скульптуры: идолы, божки, статуэтка Будды да прозрачная, как хрусталь, лошадка, но о ней впереди. Я вживаюсь в эту незнакомую, через Галю уже близкую, жизнь, которую я, так случайно встретив, правом двадцатилетней дружбы, завтра, может быть, навсегда покину, стараюсь понять новую, когда-то знакомую Галину жизнь. Элюар - мне через Галю уже родной: я о нем столько и так давно слышала, и он не может обмануть моих ожиданий.

И вот он входит. Ниже ростом и не те волосы - светлей, но чем-то очень сходный с Маяковским. Пронзительный взгляд - ума и печали.
Улыбка. Рукопожатие. И с первых минут - разговор, как с родным. Точно годы друг-друга знали!
Я позабыла - не удается прежняя беглость - французский язык; иногда споткнусь, потеряю - ловлю слово, но проходит час, другой, третий, слова летят назад, как птицы в гнездо, мне делается все свободней, все веселей и родней. Галя, верно, радуется, глядя на нас - своей, сдержанной, тонкой и гордой радостью - она у нее сейчас двоякая.
В дружественном темном, глубинном взгляде Элюара - внимательность и ума и сердца. Он слушает мой рассказ о Марине, о Горьком. Заинтересованный и ею и им, он ловит мои слова о них, как ловил обитателей своей коллекции редкостей, которой он населил дом.

- Ваша страна в самом деле удивительна, - сказал он мне среди нашего - без малого сутки длившегося - разговора, - я никогда не мог с ф р а н ц у з с к и м и женщинами говорить серьезно, свободно, с полным знанием, что понят. Так я говорю - из женщин - всего во второй раз в жизни. В первый раз это было с моей женой, Галей, во второй раз - с вами. И обе вы - русские!
Он показал мне свою коллекцию. Я похвалила светившуюся, хрусталящуюся лошадку. Он протянул ее мне. Напрасно я, смутясь, отнекивалась, говорила ему, что это - обычай восточный, не западный, что я себе не прощу, что похвалила неосторожно... Он настоял.
Галя нарвала восхитительный букет разноцветных роз, благоухающих, горевших каплями влаги. "Мы тебя отвезем на вокзал на нашей т е л е г е".

Анастасия Цветаева, "Воспоминания".
Audrey bw dream

последние свидетели

Смотрю старый фильм "Завтра была война". В который раз уже удивляюсь тому, насколько жуткое, дикое, необъяснимо странное и страшное было время, тому, как жили тогда люди, тому, чем они жили - потому что все это настолькое другое, что я никогда не смогу этого понять, никогда не смогу перенести на себя хоть толику того ощущения, не смогу осознать, почувствовать это на себе, по-настоящему...
Старики, которые до сих пор боятся говорить вслух о каких-то вещах, и при этом продолжают свято верить в прежние идеалы. Муж, терзающийся ночами - доносить или не доносить на любимую жену, позволившую себе неугодные в те времена высказывания. Соседи или даже родственники, грозившиеся донести на ближнего, услышав опрометчивое слово. Страшные, непонятные нам вещи. Страшное, непонятное время.
Больше мне нечего сказать - дальше будут только цитаты.

...У коммунизма был безумный план - переделать нас. Переделать человеческую природу, изменить "старого" человека, ветхого Адама. "Гомо советикус" - человек, которого вывели в лаборатории марксизма-ленинизма, на одной шестой части суши. Признаемся - это мы. Слово "русский" привычно соединяли со словом "советский". Хотя это не всегда было так как. Но советскими были украинцы и грузины, армяне и таджики, белорусы и туркмены... Что-то нас объединяло, несмотря на разницу культур и религий. В общем-то,
все мы были опытным полем для коммунистической идеи. Теперь нам известно, что мы принадлежали к особому типу человеческой генерации, единожды возможному, неповторимому. Но этот тип скоро исчезнет, растворится в мировой цивилизации, в которую мы возвращаемся. Одни утверждают, что это трагический и прекрасный человек, другие с холодным отчуждением нарекли его "совком". Как будто к неизвестным незнакомцам, а не к себе приглядываемся. Кто же мы на самом деле в свете истории и в свете не такой уж длинной человеческой жизни, однажды дарованной? Кто?! Дети великой иллюзии или жертвы массового психического заболевания?..


Светлана Алексиевич, "Зачарованные смертью"



Collapse )

Ночью, когда мы оставались одни, моя жена, она была инженер, говорила:
- Что-то непонятное творится. У нас на заводе не осталось никого из старых спецов. Всех посадили. Это какая-то измена.
- Вот мы с тобой не виноваты, и нас не берут, - отвечал я.
Потом арестовали мою жену. Ушла в театр и домой не вернулась. Прихожу: сын вместе с котом спит на коврике в прихожей. Ждал-ждал маму и уснул...
Через несколько дней арестовали меня. Три месяца просидел в одиночке, такой каменный мешок - два шага в длину и полтора в ширину. Ворона к своему окошку приучил, перловкой из похлебки кормил. С тех пор ворон - моя любимая птица. На войне, помню, бой окончен... Другой птицы нет, а ворон летает... Не верьте, если вам говорят, что можно было выдержать пытки. Ножку венского стула в задний проход?! Любую бумажку принесут, и вы ее подпишете. Ножку венского стула в задний проход или шилом в мошонку... Никого не судите...
Николай Верховцев, я его встретил там, мой друг с гражданской, член партии с тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Умница! Образованнейший человек, до революции в университете учился. И вот - все знакомые. В близком кругу... Кто-то читал вслух газету, и там сообщение, что на Бюро ЦК решался вопрос об оплодотвороении кобылиц. Он возьми и пошути: мол, у ЦК дел других нет, как оплодотворением кобылиц заниматься... Днем он это сказал, а вечером его уже взяли. Он возвращался с допросов с искалеченными руками. Пальцы загоняли в проем между дверей и двери закрывали. Все пальцы ему, как карандаши, сломали. Меня били головой о стенку...
Через полгода - новый следователь. Мое дело отдали на пересмотр. И меня отпускают. Как в лотерее: сто проиграл, один выиграл, и все дальше играют. Но я тогда думал иначе: вот я же невиновен, и меня освободили...
- А я отсюда не выйду, - прощался со мной Николай Верховцев, - даже если меня оправдают. Кто меня выпустит такого? Без пальцев... Как я свои руки спрячу?
Его оправдали и расстреляли. Будто по ошибке.

Сына я нашел у чужих людей, он заикался, боялся темноты. Мы стали жить вдвоем. Я пытался узнать что-нибудь о жене и добивался восстановления в партии. То, что со мной случилось, я считал ошибкой. И то, что с Верховцевым случилось, я считал ошибкой, и с моей женой. Партия в этом не виновата. Это же наша вера, это же наша библия! Бог не может быть виноват. Бог мудр. Я искал смысл в происходящем, в этом море крови. У верующего умирает ребенок... Он ищет смысл своего страдания... И находит... Он уже не клянет Бога?..
Началась война... В Действующую армию меня поначалу не брали, потому что жена враг народа, где-то в лагере. Я не имел права защищать Родину, мне не доверяли. Это унижение тоже надо было пережить. Но я добился - уехал на фронт. Честь мне вернули в сорок пятом, когда я вернулся с войны, дойдя до Берлина. С орденами, раненый. Меня вызвали в райком партии и вручили мой партбилет со словами:
- К сожалению, жену мы вам вернуть не можем. Жена погибла. Но честь мы вам возвращаем...
И представьте: я был счастлив! Наверное, сегодня нельзя в этом признаваться, но это были самые счастливые минуты в моей жизни. Партия для нас была выше всего - выше нашей любви, наших жизней.
Считалось счастьем - принести себя в жертву, каждый был к ней готов. Будущее, которое должно стать прекрасным, всегда жило под знаком смерти, жертвы, которая от любого из нас могла потребовать в любую минуту. Вокруг все время погибали люди, много людей. Мы к этому привыкли. Погибла моя жена. Я мог погибнуть...


из книги Светланы Алексиевич "Зачарованные смертью"

Audrey bw dream

Габриэль Витткоп

Когда я узнала о том, что Габриэль Витткоп - женщина, я очень удивилась. Настолько была уверена в том, что автор прочитанных мной ранее ее произведений - мужчина, что даже сомнений никаких не возникло по поводу двойственности трактования имени и фамилии, которые могли принадлежать как мужчине, так и женщине.
Габриэль Витткоп родилась в 1920 году. В шесть лет зачитывалась французской классикой, в восемь - издала первую рукопись. Слыла особой эксцентричной, свободных нравов. Вышла замуж за немецкого дезертира-гомосексуалиста Юстуса Витткопа, который был старше Габриэль почти на 40 лет, и прожила с ним в теплом дружеском союзе большую часть своей жизни - пока страдающий на склоне лет от болезней Юстус не принял решение добровольно расстаться с жизнью. Спустя время, на восемдесят первом году жизни, Габриэль повторила его судьбу, решив покончить с собой: "Я собираюсь умереть, как и жила, как свободный человек..."

Первый ее роман, который я прочла, представляет из себя дневник некрофила. Вещь спорная, и приступать к чтению ее стоит только тем, кого не смутит, что таким изысканным, красивым языком описана такая тема, как некрофилия. Если же постоянное упоминание этой темы помешает вам насладиться легкими, изящными речевыми оборотами - читать лучше и не начинайте, прерветесь с отвращением, не доходя до половины.

Габриэль Витткоп, Дневник некрофила