La (laute) wrote,
La
laute

Category:

Маревна

Портрет Маревны работы Модильяни, 1919.

Мария Воробьева-Стебельская родилась в 1892 году в Чувашии. Матерью ее была провинциальная актриса Роганович, имевшая законного мужа - служащего Воробьева. Однако отцовство ребенка молва упорно приписывала польскому аристократу Брониславу Стебельскому, приехавшему в тогдашнюю чувашскую глушь работать инженером по контракту.
Очевидно, так все и было, потому что как только малышке исполнилось два года, Стебельский приехал и забрал ее с собой, на новое место службы - Кавказ, где и прошло детство Марии.
Получение же аттестата об окончании школы обернулось для нее настоящей трагедией, Мария пришла домой в слезах — почему в аттестате написано, что она Воробьева, когда она Стебельская? Отец с грустью рассказал девочке историю ее рождения, заметив, что официально не смог удочерить ее, потому что он католик. Тем не менее Мария до конца своей жизни носила двойную фамилию — Воробьева-Стебельская.
Восемнадцати лет она уехала в Москву, чтобы иметь возможность посещать Школу декоративных искусств. В 1911 году Мария совершила свое первое путешествие за границу — в Италию, причем влекли ее туда не только достопримечательности и памятники искусства. Она быстро оказалась в резиденции Максима Горького на острове Капри. Именно Горький, очарованный юной художницей, и придумал ей чарующее прозвище Маревна — по имени персонажа русской народной сказки. Год спустя, в возрасте двадцати лет, Маревна уехала в Париж.
В Париже она сразу попала в легендарный «Улей» — общежитие для художников в районе Монпарнаса, где творили живописцы со всех стран Европы. Здесь имелось около сотни мастерских, которые оплачивал меценат и преуспевающий скульптор Альфред Буше. Маревна стала завсегдатаем знаменитого богемного кафе «Ротонда», познакомилась с такими мэтрами, как Шагал, Пикассо, Модильяни, Ривера, Кокто, Дягилев. Поэты Волошин и Эренбург посвящали ей стихи.

Как она сама пишет в своих воспоминаниях:
«Одно наше появление на улице привлекало всеобщее внимание. Впереди — уверенной походкой, с огромным чувством достоинства шел, размахивая тростью с ацтекскими фигурками, огромный, смуглый, бородатый Диего Ривера. Дальше — я — в розовой широкополой шляпе, отцовской накидке, велосипедных бриджах, белых носочках и черных туфельках. Потом Модильяни — чудесные кудри эпохи Возрождения, расстегнутая до пояса рубашка, книга в руке, он шел, декламируя строчки из «Ада» Данте. Далее Эренбург с лошадиным лицом, похожий на льва Волошин, Пикассо и Макс Жакоб, один в огромном «пальто кубиста», другой - в приталенном пальто, черном цилиндре, белых перчатках и гетрах...»

Маревна, «Портрет Диего Риверы».
А это уже отрывки из воспоминаний Эренбурга: «...Маревна — так все называли художницу Воробьеву-Стебельскую. Она выросла на Кавказе, попала в «Ротонду» девчонкой; выглядела экзотично, но была наивной, требовала правды, прямоты и честности».

Из письма Волошина: «На лето 1915 г. я получил приглашение от Цетлиных поехать на их виллу в Биарриц. <...> Я просил разрешения взять туда Маревну <...> С Маревной меня познакомил Илья (Эренбург). Это очень чистая, правдивая по природе девушка, но страшно изломанная и измученная и детством, и обстоятельствами жизни…»

Жизнь Маревны полна встреч с интересными людьми:
«Помню, как однажды Волошин, Эренбург, Катя (первая жена Эренбурга), Савинков и я решили навестить Пикассо. Он тогда перебрался жить с Монмартра на улицу Фруадево, против Монпарнасского кладбища, если я правильно помню. <...> Мы были у его двери в 11 часов. Он открыл сам, одетый в полосатый — голубое и белое — купальный костюм и котелок. Он заставил нас заглянуть во все комнаты (а их было множество), приспособленные служить фоном для его натюрмортов и портретов. В них ничего не было — только рисунки повсюду, и холсты, и кучи книг, загромождавших столы и стулья. Пол был выстлан перепачканными расписными ковриками, сигаретными окурками и кипами газет. На большом мольберте стоял холст, большой и таинственный... Никто сначала не рискнул спросить, что там изображено, из опасения попасть впросак. Так мы стояли, почтительные, молчаливые, поневоле ошеломленные силой и фантастичностью Пикассо, который, уже поразив нас своим полосатым купальником, продолжал гнуть ту же линию. Один Волошин не потерял своего поэтического любопытства и спросил:
— Что представляет эта картина, мэтр?
— О, ровно ничего, — ответил Пикассо, улыбаясь. — Между нами... это просто дерьмо — специально для идиотов.
— Спасибо, спасибо,— сказали Волошин и Эренбург.
— Не думайте, что я сказал это ради вас, дорогие господа, — продолжал Пикассо. — Вы — совсем другое дело... хотя я часто должен работать на дураков, которые ни черта не смыслят в искусстве, и мой торговец всегда просит меня делать что-нибудь для ошарашивания публики.
Как знать, был ли он искренен?
Пикассо был не слишком разговорчив в тот день; возможно, наш визит помешал ему отправиться в ванную, о чем говорил его прекрасный купальный костюм, приготовленный для плавания. Он проводил нас до двери с возможной учтивостью. Позднее, став моим товарищем, он полушутя пригласил меня прийти принять ванну в его доме. «Только предупреди меня заранее, потому что моя ванная всегда грязная!»
В это самое время Волошин собрался уезжать в Россию и звал меня с собой. Пикассо сказал мне: «Не езди. Что за блажь! Здесь мы сделаем из тебя художницу, не хуже Мари!»
(Мари Лорансен, французская художница-офортистка). Ривера ничего не сказал, но странно на меня посмотрел, и я поняла, что он также хочет, чтоб я осталась.
Однажды Ривера показал мои картины Матиссу, который нашел их очень интересными: они были кубистическими. <...>

Волошин, Савинков, Илья и я отправились однажды на веселый вечер в cafe «Cupole», как раз в то время, когда дягилевский «Русский балет» гастролировал в Париже. Там был Ривера, красивый Мясин и блестящий Макс Жакоб. Ривера втолкнул меня в отдельную комнату и приготовил питье, добавив в бокал шампанского капли нашей крови: индейский обычай, по его словам, который должен связать нас на годы — для вечности. Мы опустошили кубок, глядя в глаза друг другу: было это шуткой или настоящим колдовством?
Вошедший Волошин увидел наш поцелуй над кубком и тоже захотел выпить мексиканской крови, смешанной с его собственной, русско-германской. Он сказал, что никогда не пил крови, кроме той, которую он сосал, порезав палец. Они исполнили тот же ритуал — и внезапно мы все примолкли: возможно, мы подпали под обаяние Риверы, колдуна или жреца. Вернувшись в гостиную, мы отказались сказать, что делали, хотя нам говорили, что мы выглядели совершенно счастливыми. Было также замечено, что Диего, Волошин и я стали называть друг друга на «ты».
— Они, очевидно, пили любовный напиток, — сказал Эренбург.
<...> Я не поехала с Максом Волошиным, когда он отправлялся к своей матери в Крым. Диего и я проводили его, и Волошин серьезно сказал Диего: «Я доверяю ее тебе. Мы братья по крови, которую вместе пили: она твоя сестра. Защищай ее от зла». Ривера обещал. Что-то он думал на самом деле, говоря это?
Отъезд Волошина оставил большую трещину, теперь его больше не было с нами.»


И снова отрывки из воспоминаний Эренбурга: «В 1917 году Ривера неожиданно увлекся Маревной, с которой был давно знаком. Характеры у них были сходные — вспыльчивые, ребячливые, чувствительные...».

От Диего Риверы (вернувшегося впоследствии в Мексику и женившегося на художнице Фриде Кало) у Маревны в 1919 году родилась дочь Марика.
Отец Маревны, Бронислав Стебельский, помогал ей до самой своей смерти в 1914, а затем начались и продолжались — очень долго — голодные годы. Даже свои картины Маревне порой приходилось рисовать на обеих сторонах холста.
«Недавно я встретил в Лондоне Маревну, она рисует, лепит, пишет мемуары» — записал в дневнике Эренбург в конце 1966 года.

В начале шестидесятых Маревна работает над тремя картинами, которые образуют подобие алтаря, посвященного друзьям с Монмартра — это своеобразная дань прошлому. Две боковые части хранятся в частных московских собраниях, центральная часть — в женевском музее Пти Пале.
В центре правого группового портрета — молодой Модильяни с голым торсом, в распахнутой зеленой рубахе. В центре левого — Сергей Дягилев в смокинге и с моноклем, Жан Кокто, пожилой Пикассо с голыми ногами, в матроске и шортах. В свите этих великих — Эренбург, Сутин, Стравинский, Ларионова, Гончарова, сама Маревна с дочерью-подростком, выше лица Маревны — лицо Диего Риверы.

Что в своих воспоминаниях, что в картинах Маревна вновь и вновь возвращается к тем безумным временам своей молодости, и потому кажется совершенно естественным, что о поздних годах ее жизни известно мало.
Умерла художница в 1984 году в Лондоне, в возрасте 92 лет, а в истории осталась — Маревна-царевна, «милое дитя Монмартра» и полноправная участница богемной парижской жизни начала XX века.


















Маревна, «С уважением к друзьям из Монпарнаса», 1962 г.
Tags: биография, картины, художественное, цитата
Subscribe

  • The Little Lady of the Big House

    Ну вот, теперь я самая настоящая миссис Уотсон из английской глубинки в Средиземье, живущая в сельском коттедже с видом на бескрайние поля! 🙈 Сама…

  • Lincolnshire

    Снова гостим у свекров на ферме в графстве Линкольншир и наслаждаемся британской глубинкой... Например, вот таким утренним видом из окна на поля в…

  • Hello June

    Утренняя прогулка в парке (казалось бы, с оленем — но нет, с собаченькой): На самом деле эти товарищи (полуручные!) живут за забором, в своем…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • The Little Lady of the Big House

    Ну вот, теперь я самая настоящая миссис Уотсон из английской глубинки в Средиземье, живущая в сельском коттедже с видом на бескрайние поля! 🙈 Сама…

  • Lincolnshire

    Снова гостим у свекров на ферме в графстве Линкольншир и наслаждаемся британской глубинкой... Например, вот таким утренним видом из окна на поля в…

  • Hello June

    Утренняя прогулка в парке (казалось бы, с оленем — но нет, с собаченькой): На самом деле эти товарищи (полуручные!) живут за забором, в своем…