November 27th, 2006

Audrey bw dream

Маревна

Портрет Маревны работы Модильяни, 1919.

Мария Воробьева-Стебельская родилась в 1892 году в Чувашии. Матерью ее была провинциальная актриса Роганович, имевшая законного мужа - служащего Воробьева. Однако отцовство ребенка молва упорно приписывала польскому аристократу Брониславу Стебельскому, приехавшему в тогдашнюю чувашскую глушь работать инженером по контракту.
Очевидно, так все и было, потому что как только малышке исполнилось два года, Стебельский приехал и забрал ее с собой, на новое место службы - Кавказ, где и прошло детство Марии.
Получение же аттестата об окончании школы обернулось для нее настоящей трагедией, Мария пришла домой в слезах — почему в аттестате написано, что она Воробьева, когда она Стебельская? Отец с грустью рассказал девочке историю ее рождения, заметив, что официально не смог удочерить ее, потому что он католик. Тем не менее Мария до конца своей жизни носила двойную фамилию — Воробьева-Стебельская.
Восемнадцати лет она уехала в Москву, чтобы иметь возможность посещать Школу декоративных искусств. В 1911 году Мария совершила свое первое путешествие за границу — в Италию, причем влекли ее туда не только достопримечательности и памятники искусства. Она быстро оказалась в резиденции Максима Горького на острове Капри. Именно Горький, очарованный юной художницей, и придумал ей чарующее прозвище Маревна — по имени персонажа русской народной сказки. Год спустя, в возрасте двадцати лет, Маревна уехала в Париж.
В Париже она сразу попала в легендарный «Улей» — общежитие для художников в районе Монпарнаса, где творили живописцы со всех стран Европы. Здесь имелось около сотни мастерских, которые оплачивал меценат и преуспевающий скульптор Альфред Буше. Маревна стала завсегдатаем знаменитого богемного кафе «Ротонда», познакомилась с такими мэтрами, как Шагал, Пикассо, Модильяни, Ривера, Кокто, Дягилев. Поэты Волошин и Эренбург посвящали ей стихи.

Как она сама пишет в своих воспоминаниях:
«Одно наше появление на улице привлекало всеобщее внимание. Впереди — уверенной походкой, с огромным чувством достоинства шел, размахивая тростью с ацтекскими фигурками, огромный, смуглый, бородатый Диего Ривера. Дальше — я — в розовой широкополой шляпе, отцовской накидке, велосипедных бриджах, белых носочках и черных туфельках. Потом Модильяни — чудесные кудри эпохи Возрождения, расстегнутая до пояса рубашка, книга в руке, он шел, декламируя строчки из «Ада» Данте. Далее Эренбург с лошадиным лицом, похожий на льва Волошин, Пикассо и Макс Жакоб, один в огромном «пальто кубиста», другой - в приталенном пальто, черном цилиндре, белых перчатках и гетрах...»

Маревна, «Портрет Диего Риверы».
Collapse ) А это уже отрывки из воспоминаний Эренбурга: «...Маревна — так все называли художницу Воробьеву-Стебельскую. Она выросла на Кавказе, попала в «Ротонду» девчонкой; выглядела экзотично, но была наивной, требовала правды, прямоты и честности».

Из письма Волошина: «На лето 1915 г. я получил приглашение от Цетлиных поехать на их виллу в Биарриц. <...> Я просил разрешения взять туда Маревну <...> С Маревной меня познакомил Илья (Эренбург). Это очень чистая, правдивая по природе девушка, но страшно изломанная и измученная и детством, и обстоятельствами жизни…»

Жизнь Маревны полна встреч с интересными людьми:
«Помню, как однажды Волошин, Эренбург, Катя (первая жена Эренбурга), Савинков и я решили навестить Пикассо. Он тогда перебрался жить с Монмартра на улицу Фруадево, против Монпарнасского кладбища, если я правильно помню. <...> Мы были у его двери в 11 часов. Он открыл сам, одетый в полосатый — голубое и белое — купальный костюм и котелок. Он заставил нас заглянуть во все комнаты (а их было множество), приспособленные служить фоном для его натюрмортов и портретов. В них ничего не было — только рисунки повсюду, и холсты, и кучи книг, загромождавших столы и стулья. Пол был выстлан перепачканными расписными ковриками, сигаретными окурками и кипами газет. На большом мольберте стоял холст, большой и таинственный... Никто сначала не рискнул спросить, что там изображено, из опасения попасть впросак. Так мы стояли, почтительные, молчаливые, поневоле ошеломленные силой и фантастичностью Пикассо, который, уже поразив нас своим полосатым купальником, продолжал гнуть ту же линию. Один Волошин не потерял своего поэтического любопытства и спросил:
— Что представляет эта картина, мэтр?
— О, ровно ничего, — ответил Пикассо, улыбаясь. — Между нами... это просто дерьмо — специально для идиотов.
— Спасибо, спасибо,— сказали Волошин и Эренбург.
— Не думайте, что я сказал это ради вас, дорогие господа, — продолжал Пикассо. — Вы — совсем другое дело... хотя я часто должен работать на дураков, которые ни черта не смыслят в искусстве, и мой торговец всегда просит меня делать что-нибудь для ошарашивания публики.
Как знать, был ли он искренен?
Пикассо был не слишком разговорчив в тот день; возможно, наш визит помешал ему отправиться в ванную, о чем говорил его прекрасный купальный костюм, приготовленный для плавания. Он проводил нас до двери с возможной учтивостью. Позднее, став моим товарищем, он полушутя пригласил меня прийти принять ванну в его доме. «Только предупреди меня заранее, потому что моя ванная всегда грязная!»
В это самое время Волошин собрался уезжать в Россию и звал меня с собой. Пикассо сказал мне: «Не езди. Что за блажь! Здесь мы сделаем из тебя художницу, не хуже Мари!»
(Мари Лорансен, французская художница-офортистка). Ривера ничего не сказал, но странно на меня посмотрел, и я поняла, что он также хочет, чтоб я осталась.
Однажды Ривера показал мои картины Матиссу, который нашел их очень интересными: они были кубистическими. <...>

Волошин, Савинков, Илья и я отправились однажды на веселый вечер в cafe «Cupole», как раз в то время, когда дягилевский «Русский балет» гастролировал в Париже. Там был Ривера, красивый Мясин и блестящий Макс Жакоб. Ривера втолкнул меня в отдельную комнату и приготовил питье, добавив в бокал шампанского капли нашей крови: индейский обычай, по его словам, который должен связать нас на годы — для вечности. Мы опустошили кубок, глядя в глаза друг другу: было это шуткой или настоящим колдовством?
Вошедший Волошин увидел наш поцелуй над кубком и тоже захотел выпить мексиканской крови, смешанной с его собственной, русско-германской. Он сказал, что никогда не пил крови, кроме той, которую он сосал, порезав палец. Они исполнили тот же ритуал — и внезапно мы все примолкли: возможно, мы подпали под обаяние Риверы, колдуна или жреца. Вернувшись в гостиную, мы отказались сказать, что делали, хотя нам говорили, что мы выглядели совершенно счастливыми. Было также замечено, что Диего, Волошин и я стали называть друг друга на «ты».
— Они, очевидно, пили любовный напиток, — сказал Эренбург.
<...> Я не поехала с Максом Волошиным, когда он отправлялся к своей матери в Крым. Диего и я проводили его, и Волошин серьезно сказал Диего: «Я доверяю ее тебе. Мы братья по крови, которую вместе пили: она твоя сестра. Защищай ее от зла». Ривера обещал. Что-то он думал на самом деле, говоря это?
Отъезд Волошина оставил большую трещину, теперь его больше не было с нами.»


И снова отрывки из воспоминаний Эренбурга: «В 1917 году Ривера неожиданно увлекся Маревной, с которой был давно знаком. Характеры у них были сходные — вспыльчивые, ребячливые, чувствительные...».

От Диего Риверы (вернувшегося впоследствии в Мексику и женившегося на художнице Фриде Кало) у Маревны в 1919 году родилась дочь Марика.
Отец Маревны, Бронислав Стебельский, помогал ей до самой своей смерти в 1914, а затем начались и продолжались — очень долго — голодные годы. Даже свои картины Маревне порой приходилось рисовать на обеих сторонах холста.
«Недавно я встретил в Лондоне Маревну, она рисует, лепит, пишет мемуары» — записал в дневнике Эренбург в конце 1966 года.

В начале шестидесятых Маревна работает над тремя картинами, которые образуют подобие алтаря, посвященного друзьям с Монмартра — это своеобразная дань прошлому. Две боковые части хранятся в частных московских собраниях, центральная часть — в женевском музее Пти Пале.
В центре правого группового портрета — молодой Модильяни с голым торсом, в распахнутой зеленой рубахе. В центре левого — Сергей Дягилев в смокинге и с моноклем, Жан Кокто, пожилой Пикассо с голыми ногами, в матроске и шортах. В свите этих великих — Эренбург, Сутин, Стравинский, Ларионова, Гончарова, сама Маревна с дочерью-подростком, выше лица Маревны — лицо Диего Риверы.

Что в своих воспоминаниях, что в картинах Маревна вновь и вновь возвращается к тем безумным временам своей молодости, и потому кажется совершенно естественным, что о поздних годах ее жизни известно мало.
Умерла художница в 1984 году в Лондоне, в возрасте 92 лет, а в истории осталась — Маревна-царевна, «милое дитя Монмартра» и полноправная участница богемной парижской жизни начала XX века.

Collapse )