August 18th, 2005

Audrey bw dream

последние свидетели

Смотрю старый фильм "Завтра была война". В который раз уже удивляюсь тому, насколько жуткое, дикое, необъяснимо странное и страшное было время, тому, как жили тогда люди, тому, чем они жили - потому что все это настолькое другое, что я никогда не смогу этого понять, никогда не смогу перенести на себя хоть толику того ощущения, не смогу осознать, почувствовать это на себе, по-настоящему...
Старики, которые до сих пор боятся говорить вслух о каких-то вещах, и при этом продолжают свято верить в прежние идеалы. Муж, терзающийся ночами - доносить или не доносить на любимую жену, позволившую себе неугодные в те времена высказывания. Соседи или даже родственники, грозившиеся донести на ближнего, услышав опрометчивое слово. Страшные, непонятные нам вещи. Страшное, непонятное время.
Больше мне нечего сказать - дальше будут только цитаты.

...У коммунизма был безумный план - переделать нас. Переделать человеческую природу, изменить "старого" человека, ветхого Адама. "Гомо советикус" - человек, которого вывели в лаборатории марксизма-ленинизма, на одной шестой части суши. Признаемся - это мы. Слово "русский" привычно соединяли со словом "советский". Хотя это не всегда было так как. Но советскими были украинцы и грузины, армяне и таджики, белорусы и туркмены... Что-то нас объединяло, несмотря на разницу культур и религий. В общем-то,
все мы были опытным полем для коммунистической идеи. Теперь нам известно, что мы принадлежали к особому типу человеческой генерации, единожды возможному, неповторимому. Но этот тип скоро исчезнет, растворится в мировой цивилизации, в которую мы возвращаемся. Одни утверждают, что это трагический и прекрасный человек, другие с холодным отчуждением нарекли его "совком". Как будто к неизвестным незнакомцам, а не к себе приглядываемся. Кто же мы на самом деле в свете истории и в свете не такой уж длинной человеческой жизни, однажды дарованной? Кто?! Дети великой иллюзии или жертвы массового психического заболевания?..


Светлана Алексиевич, "Зачарованные смертью"



Collapse )

Ночью, когда мы оставались одни, моя жена, она была инженер, говорила:
- Что-то непонятное творится. У нас на заводе не осталось никого из старых спецов. Всех посадили. Это какая-то измена.
- Вот мы с тобой не виноваты, и нас не берут, - отвечал я.
Потом арестовали мою жену. Ушла в театр и домой не вернулась. Прихожу: сын вместе с котом спит на коврике в прихожей. Ждал-ждал маму и уснул...
Через несколько дней арестовали меня. Три месяца просидел в одиночке, такой каменный мешок - два шага в длину и полтора в ширину. Ворона к своему окошку приучил, перловкой из похлебки кормил. С тех пор ворон - моя любимая птица. На войне, помню, бой окончен... Другой птицы нет, а ворон летает... Не верьте, если вам говорят, что можно было выдержать пытки. Ножку венского стула в задний проход?! Любую бумажку принесут, и вы ее подпишете. Ножку венского стула в задний проход или шилом в мошонку... Никого не судите...
Николай Верховцев, я его встретил там, мой друг с гражданской, член партии с тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Умница! Образованнейший человек, до революции в университете учился. И вот - все знакомые. В близком кругу... Кто-то читал вслух газету, и там сообщение, что на Бюро ЦК решался вопрос об оплодотвороении кобылиц. Он возьми и пошути: мол, у ЦК дел других нет, как оплодотворением кобылиц заниматься... Днем он это сказал, а вечером его уже взяли. Он возвращался с допросов с искалеченными руками. Пальцы загоняли в проем между дверей и двери закрывали. Все пальцы ему, как карандаши, сломали. Меня били головой о стенку...
Через полгода - новый следователь. Мое дело отдали на пересмотр. И меня отпускают. Как в лотерее: сто проиграл, один выиграл, и все дальше играют. Но я тогда думал иначе: вот я же невиновен, и меня освободили...
- А я отсюда не выйду, - прощался со мной Николай Верховцев, - даже если меня оправдают. Кто меня выпустит такого? Без пальцев... Как я свои руки спрячу?
Его оправдали и расстреляли. Будто по ошибке.

Сына я нашел у чужих людей, он заикался, боялся темноты. Мы стали жить вдвоем. Я пытался узнать что-нибудь о жене и добивался восстановления в партии. То, что со мной случилось, я считал ошибкой. И то, что с Верховцевым случилось, я считал ошибкой, и с моей женой. Партия в этом не виновата. Это же наша вера, это же наша библия! Бог не может быть виноват. Бог мудр. Я искал смысл в происходящем, в этом море крови. У верующего умирает ребенок... Он ищет смысл своего страдания... И находит... Он уже не клянет Бога?..
Началась война... В Действующую армию меня поначалу не брали, потому что жена враг народа, где-то в лагере. Я не имел права защищать Родину, мне не доверяли. Это унижение тоже надо было пережить. Но я добился - уехал на фронт. Честь мне вернули в сорок пятом, когда я вернулся с войны, дойдя до Берлина. С орденами, раненый. Меня вызвали в райком партии и вручили мой партбилет со словами:
- К сожалению, жену мы вам вернуть не можем. Жена погибла. Но честь мы вам возвращаем...
И представьте: я был счастлив! Наверное, сегодня нельзя в этом признаваться, но это были самые счастливые минуты в моей жизни. Партия для нас была выше всего - выше нашей любви, наших жизней.
Считалось счастьем - принести себя в жертву, каждый был к ней готов. Будущее, которое должно стать прекрасным, всегда жило под знаком смерти, жертвы, которая от любого из нас могла потребовать в любую минуту. Вокруг все время погибали люди, много людей. Мы к этому привыкли. Погибла моя жена. Я мог погибнуть...


из книги Светланы Алексиевич "Зачарованные смертью"