La · femme · et · le · chat

Наши города и страны продолжают играть в чехарду – настойчивый чернокожий продавец веревочек на Монмартре предположил, что я родом из Финляндии, а в Италии нас несколько раз принимали за французов.
*
Чудовище, кажется, вовсе не такой уж и простак. При мне родители стараются вести себя пристойно и не подкармливают животных со стола всякими неполезными вкусностями. На кухне я, мама и Чиж, пожирающий глазами куриную кость и делающий маме недвусмысленные намеки. Мама колеблется, Чиж, замечая это, намекает все явственнее. Мама обращается за помощью ко мне: Нельзя, да? – Строго подтверждаю: Нельзя. Чиж переводит взгляд на меня, робко подвигается поближе и просительно – даже не царапает, а аккуратно трогает лапой ногу. И – тут же усаживается перед мамой, снова уставившись на кость. Просить-то, конечно, надо меня, но даст кусок(если повезет) все равно мама. В этот раз, впрочем, не повезло, но сообразительность я оценила.
*
Если бы не родители, так бы и не узнала – под монументом защитникам Ленинграда на площади Победы находится мемориальный музей, темный, мрачный, с пожелтевшими обрывками писем и дневников времен Блокады, ржавыми осколками, старыми вещами – все оттуда; а в памятном зале показывают документальные фильмы о войне.

Это даже как-то странно, что завтра не придется садится с утра в машину и ехать в какие-нибудь другие города страны, а за окном не будут мелькать сказочные пейзажи из величественных гор, зеленых еще деревьев, уютных и аккуратных деревушек... Нет, я пока еще не вздохнула спокойно, осев хотя бы на неделю в одном месте, но перемещения мои сократились до пределов одной страны – небольшого ее кусочка.
Париж действительно оказался не похожим на стандартный европейский город, с примесью чего-то неуловимого от Москвы; Швейцария на самом деле картинно-пасторальная, с пряничными домиками в горах и коровами с бубенцами на шее; в Италии, такой разной и такой удивительной, и впрямь плавящая жара на солнце и зимний холод в тени; Монако и правда до смешного крошечное, а берег Ниццы действительно лазурный.
Четыре страны, десять городов, две с половиной недели... это было, пожалуй, самое богатое на впечатления и ощущения путешествие. Теперь – время собирать мысли в порядок...

Вот я и снова не в Москве. Потом буду в Москве. Потом не в Москве. В Москве. Не в Москве. В Москве. Потом наступит октябрь с такой же завидной частотой перемещений. Что ждет меня в ноябре – пока не знаю…
*
Самое большое впечатление от автопробега этого года – люди, отправившиеся из Биробиджана в Мурманск на какой-то старенькой иномарке. Родители разговорились с ними в кафе дорожного мотеля где-то около Екатеринбурга. Вот уже пять дней, как мы достигли точки назначения, а я нет-нет, да и вспомню – как они там, бедные? Наверное, все еще едут...
*
После стольких лет поездок по России на автомобиле впору писать краткие аннотации для путеводителей. Самые красивые места – на отрезке дороги от Екатеринбурга до Казани(включительно). Самый ужасный кусок – до и после Ижевска; разбитые дороги, полное отсутствие мотелей и даже автостоянок – кафе-едальни и то встречаются изредка. В живописном местечке Уват на левом берегу Иртыша пускают переночевать в небольшой уютный биатлонный центр – неплохая альтернатива недавно открывшемуся пафосному и дорогому Grand Hotel Uvat. А в окрестностях Екатеринбурга близ городка Камышлов лучше всего останавливаться в мотеле "Ямал"("Урал", конечно, звучало бы не так экзотично). В дополнение к цветочным клумбам, разбитым в прошлом году, здесь появился небольшой фонтан, а цены и вкусная еда остались прежними.
*
На откалиброванном мониторе домашнего компьютера уренгойские фотографии смотрелись ломообразными, с дикими кислотными цветами. Сейчас я снова на походном ноутбуке, и подходить к обработке фотографий как-то страшновато. То, что у большинства не занимающихся дизайном и фотографией мониторы неоткалиброванные, и смотрится на них все так же красиво, как и на экране моего ноутбука, конечно, утешает. Но не особо…

Просыпаюсь от крика чаек за окном. Несколько секунд уходит на то, чтобы понять, что я не в Стамбуле, а за окном – не Босфор. Сибирь, полярный круг в получасе езды от города… и – чайки.
*
По утрам бегаю вокруг нашего Безымянного озера. Ну ладно, ладно, не каждое утро – через день; и больше пока хожу, нежели бегаю. Но для человека, у которого всегда было освобождение от школьных уроков физкультуры и который никогда не занимался никакими физическими упражнениями – и это немало. Компанию мне составляют солидные дяденьки в майках и шортах – готовятся к забегу в предстоящий день города – и кучные облака мошкары, от которой мне с моим начальным темпом пока никак не убежать.
*
Солидный кот Перчик облюбовал собачью подстилку. Садится напротив Чижа и гипнотизирует его тяжелым взглядом исподлобья. Чиж какое-то время сопротивляется неизбежности, отворачиваясь, затем встает и покорно освобождает место. Перчик неторопливо укладывается – на самую середину, Чиж ложится на пол поодаль и смотрит печально и угрюмо.
*
Неподалеку от нашего дома открылся суши-бар – неприметное здание, но вывеска меня заинтересовала – зашла посмотреть. Внутри – феерия. Классический псевдоамериканский бар с неоном, диванчиками, фотографиями актеров на стенах и барменшей, жонглирующей бутылками. А еще здесь подают суши. В каком еще месте на земле все воспринимается так буквально и просто?

Вчера в аэропорту – отмериваю подрагивающими руками капли валокордина в бутылку с водой, девушка с соседнего кресла исподтишка бросает на меня удивленный взгляд. Не успеваю взболтать воду в бутылке – взрывается звонком мобильный, бодро восклицая голосом Хауса "Hallo, sick people!" – девушка по соседству вздрагивает и смотрит, уже ничуть не таясь, с интересом ожидая, что будет дальше.
Дальше я спокойно выпила воду, а вылет задержали на сорок минут.
*
За окном иллюминатора рассеянный свет. Сквозь облачную дымку кажется, что под нами бескрайний океан с россыпью крошечных островков суши. И только когда облака расступаются, видишь, что на самом деле это лесотундра в синих брызгах озер и болот, изрезанная змеевидными речушками.
*
Подходим к дому, мама с оттенком гордости рассказывает, как Чиж отказывается от еды во время ее ночных смен, как он радуется и не отходит ни на шаг, когда она возвращается – сейчас сама увидишь! Открываем дверь – Чиж с воем бросается навстречу, исполняя вокруг меня дикарский танец, утыкается лбом в колени, лижет руки, не отходит ни на шаг, не обращая внимания ни на кого больше – мама смущенно улыбается.
*
Я в самом красивом месте на земле. Я видела достаточно морей, не очень много стран и мало островов и океанов – но много, очень много совершенно разных красивых мест. Такого красивого, как то, где я сейчас – пока еще не встречала…

Вспоминаю детство – перечитываю Рябинина. Кажется, в рассказе про Чапу из Ленинграда он писал, что каждый собачник до миллиметра знает высоту в холке своего питомца, и всегда помнит эту цифру. Когда я впервые прочла эти строки – мне было лет десять – тут же попросила у папы рулетку и измерила Джека. 64 сантиметра ровно – помню как сейчас. Эльза – измеряла лет четырнадцать назад – 56 сантиметров.
Прошлым летом ради интереса измерила родительского Чижа – так и не смогла вспомнить, сколько…

За время моего отъезда Корнетт, кажется, соскучилась и стала совсем исступленно ласкова – забирается по утрам мне под руку, прячет лицо у меня между подбородком и шеей и вжимается все сильнее и сильнее, словно хочет проникнуть мне под кожу, в самое нутро. Она норовит подлезть не только под руку – под меня, я боюсь раздавить ее ненароком, а ей, кажется, нравится давящее ощущение тяжести – я рядом, я закрываю ее от всего мира... Умывает мне лицо – каждодневный утренний ритуал – и утыкается вдруг носом, замерев, так сильно, что становится тяжело дышать – сопит со свистом, но не отстраняется. "Люблю тебя больше всех на свете, и ты тоже меня люби, только меня, может еще кого-нибудь самую малость – но меня сильнее, очень-очень люби, как я" – она так громко это поет, что вторая кошь просыпается и смотрит насупленно и сердито, но что я могу поделать – люблю Корнетт, только ее, может еще кого самую малость, но ее – сильнее, очень-очень люблю.

С утра мы объясняемся с местной продавщицей – я пытаюсь говорить на английском, которого она, кажется, вовсе не знает, она отвечает мне на испанском, нимало не смущаясь тому, что я ее не понимаю. Орухо? – переспрашивает она, – нееееет, кажется у нас ее не осталось... погоди, сейчас спрошу. Ольга! Ольгааа, у нас осталась орухо? Нет? Вот, говорю же я тебе – не осталось... – она расстраивается, похоже, больше меня, сокрушенно цыкает и качает головой, перебирает бутылки на полках, пытаясь найти замену. А это что у тебя? Сангрия! Ооо, нет, послушай меня – сангрию не бери, она легко пьется, но как от нее наутро болит голова, о, как болит голова... – я верю, глядя на ее страдальческое лицо, пакет с сангрией отправляется обратно на полку. О! – она хватает меня за локоть и радостно трясет, – возьми вот это, отличная вещь, то что надо для такой красивой молодой девушки! – я беру у нее из рук бутылку, она громко смеется – ты ведь меня совсем не понимаешь, да? "Понимаю" – думаю я, а сама поддакиваю ей на английском и смеюсь в ответ.

Во время сиесты я укладываюсь с книгой на кровать и сама не замечаю, как меня начинает клонить в сон. Где-то неподалеку кричит петух, полуденное солнце проникает сквозь полуприкрытые ставни, и за мгновение до сонного забытья я оказываюсь в детстве, на старой бабушкиной даче. Просыпаюсь много лет спустя, в сельском доме в Каталонии, успеваю удивиться, а потом вспоминаю – здесь еще и из шкафов пахнет так же, как пахло у нас на даче...

Вечером, покачиваясь в кресло-качалке у раскрытого балкона, наблюдаю, как медленно созревает закат, подсвечивая контур горы. Без книги, без ручки и блокнота, без фотоаппарата и ноутбука – просто сижу и смотрю, допивая подобие сангрии.
Завтра будет долгий день отъезда...

Я умею и люблю внезапно срываться в поездки, переезжать из одного города в другой, вставать ранним утром и бродить весь день по улочкам и подворотням, пить кофе в незнакомых приятных кофейнях, находить новые интересные места... Но иногда мне нужно другое – не просто тихий спокойный отдых, а полная консервация, погружение в себя, чувство застывшего времени. Меня спрашивают, не ездила ли я в Барселону или в какой другой соседний город, не была ли я на каких-нибудь экскурсиях, ну и на худой конец – плавала ли я хотя бы в бассейне... Отвечаю отрицательно на все, кроме последнего, и думаю – как замечательно не терзаться мыслями об упущенных возможностях, не переживать о том, что была в Испании и никуда не выбралась за несколько дней, что у самого дома есть бассейн, и поэтому надо обязательно в нем поплавать – ведь сидеть в тени деревьев и читать книгу можно и дома... Я здесь просто живу, делаю то, что хочется в данный момент, никуда не тороплюсь, не спешу обязательно что-то успеть. Мне нравится такая жизнь.

Чтобы попасть в местную лавку, надо перейти по камням через маленький ручей, пройти сквозь небольшую тенистую аллею и свернуть по улице направо. Вчера по пути к ручью мне пересекла дорогу утка с выводком утят – неторопливо, важно, вперевалочку. Я поскакала по камням, а утка с отпрысками поплыли по своим делам, помахивая хвостиками. Не иначе кто-то сверху усмехнулся повторяющимся заголовкам предыдущих постов, и подкинул мне ярчайшую пастораль.
Местная кошка, голубоглазая полу-сиамка, узнает меня издалека и бежит навстречу, выгибая спину – ей пришелся по вкусу овечий сыр, который я не оценила. Крупного поросенка я кормлю почерствевшей за сутки булкой – он, а вернее она, нетерпеливо похрюкивает, торопя меня, хотя вчерашние арбузные корки, кажется, нравились ей на порядок больше...

Утром я написала последнюю картину – завтра рисовать уже не имеет смысла, краска не успеет высохнуть. Каждое следущее творение нравится мне все меньше, и сейчас самым удачным кажется маленький квадратный холст, написанный в Порт-Льигате. Тогда я его забраковала – времени было всего час, освещение менялось, а мне никак не удавалось поймать цвет – но на фоне последующих он смотрится вполне себе неплохо. Любопытная была идея – едва научившись азам масляной живописи, уехать писать один холст за другим – без подсказок, без советов, и, чего уж там, без особого умения...

Я сижу на ступенях бассейна, уткнувшись подбородком в каменный уступ, вечернее солнце греет мне затылок. Нега разливается по всему телу, я смотрю на синее небо, лещинную рощу, горы в голубоватой дымке, слушаю уханье совы вдалеке – все это такое простое и абсолютное счастье, что я чувствовала бы себя в раю, если бы не одно – потребность поделиться всем этим с кем-то еще. И вот я сижу на террасе под заходящим солнцем, в длинной юбке и белой мужской рубахе на голое тело, пью чай, отгоняю мух, наслаждаюсь лягушачьим пением(кажется, я уже научилась различать их по голосам) и – благо цивилизации – делюсь. Как могу, куце, ограниченно, но – делюсь...

Плавно пошел четвертый день пребывания в Испании – размеренный, тягучий – в отличии от бешеных предыдущих. Кажется, что я плыву в нем, как в тумане – уже не видно того, что прошло, но то, что ждет впереди, тоже зыбко и расплывчато.
Были в Барселоне – чудесном городе, который понравился бы мне много больше, если бы не жаркое солнце; были в музее Дали в Фигерасе, в картиночном Кадакесе и Порт Льигате – крохотных рыбацких поселках, врезавшихся в скалы на побережье Жироны квадратными белыми домиками. Каталония удивительно похожа на Прованс, каким я его себе всегда представляла – зеленые холмы, пшеничные поля, луга с полевыми цветами и кружащими вокруг шмелями, маленькие деревушки – опрятные, чистые, с уютными старыми домами пастельных цветов.
Место где я обитаю – как раз у одной из таких деревень. Для дома мечты, пожалуй, слишком большое – целое поместье с немаленькой территорией, где нашлось место саду, рощице с лещинными деревьями и оливой, конюшне, пруду со стайкой уток, бассейну и паре тенистых террас. По утрам просыпаешься от петушиного крика, вечером у пруда поют лягушки, можно устроиться в кресло-качалке у открытого балкона и наблюдать, как на холмах вдали загораются и мигают огни. Можно почитать книгу на деревянной скамейке-качеле, можно отнести этюдник на террасу и рисовать в тени жаркого полудня – самое приятное занятие; я пишу уже третью картину – подсказать и поправить некому, качество страдает, но я беру количеством и нисколько не переживаю по этому поводу – в запасе еще несколько чистых холстов.
Тихо, спокойно, время растекается, как акварель по бумаге, мысли в голове неторопливо созревают и, кажется, больше не скачут лихорадочно и суетливо. Я вся внутри, в себе, в коконе; в двойном – надежная скорлупа большого, но уютного дома; в тройном – чужеродная страна, чей язык я не знаю. Что за мотылек проклюнется по возвращению из этого места, так необходимого мне именно сейчас – интересно и пока загадка...

Очень вкусно запивать бейлис горячим черным чаем(трюфель чили – какао, перец) – никакого шоколада или другой сладости в дополнение не нужно. Выявлено еще во время посиделок на крыльце галкиного дома, вспомнилось очень вовремя – не пропадать же бутылке, купленной в duty free по возвращению домой из...Швеции или Израиля – увы, не помню...

Мои любимые места с самых разных уголков земного шара то и дело переплетаются, прорастают друг в друга, отражаются бликами, переливами одно в другом – только и гадай, где и когда очередное отзовется.
В Праге меня на каждом шагу преследовала Куба – сигарная комната в отеле, кубинская музыка из уличных кафе, до дрожи знакомый тонкий аромат на Карловом мосту – толпа туристов с зажатыми в зубах сигарами, завлекающие барные вывески – только сегодня и только у нас, спецпредложение – мохито и куба-либре! В Египте смуглый мальчик-аниматор ходил вокруг нас кругами, гадая вслух на английском – и все таки откуда вы? Язык какой-то славянский, но на русских не похожи – чехи, поляки? В недавнем Стокгольме на центральной площади встретилась группа беженцев-тамилов с плакатами – отголосок Шри-Ланки двухлетней давности, а в Израиле, на одной из шумных улочек Тель-Авива в витрине кофейни крутились, нарумянивая бока, самые настоящие чешские трдельники, обсыпанные сахаром, корицей и колотыми орехами. Я с улыбкой ловлю эти приветы от старых друзей – приятно, когда о тебе помнят, и наверняка – а как же иначе? – ждут в гости снова и снова...

Прошедшей ночью, засыпая бок о бок с кошкой, вдруг подумалось – как несправедливо лишены люди многого кошачьего, и как было бы правильно, появись какие-то кошачьи черты в нашей повседневной жизни.
Едешь утром в вагоне метро, вокруг привычно серые непроницаемые лица, и вдруг – кто-то, проспавший и опоздавший, не успевший умыться, аккуратными и круглыми движениями руки, жмурясь, сосредоточенно умывает сонное еще лицо... А кошачье мурчание? Это что-то настолько совершенное, что, кажется, вместе с ним в нашу жизнь придет какая-то истина. Две подруги встретились после рабочей недели, обнялись, замурчали... или только одна – а вторая прячет затаенную обиду, виду не подает, улыбается, тянет руки, а мурчать – не получается. Влюбленные, засыпая, мурлычут в такт – тихо, мерно, одного клонит в сон раньше – мурчанье затихает, прерывается, у второго тут же громче, раскатистее – нежность накатила.
А то – столкнешься случайно, соприкоснувшись рукавами, с тайной своей симпатией, неразделенной любовью, и, забывшись, замурчишь; спохватишься – а уж тайне и конец...

Никогда не выискиваю такие совпадения, но если встречаю – запоминаются.
Ровно за пятьдесят лет до моего рождения, день в день – 23 января –
Булгаков дописывет главу из "Мастера и Маргариты" о пожаре в квартире Берлиоза, и в тот же вечер из-за неосторожности домработницы пожар случается в его собственной квартире – потушить удается с трудом.
А у Марины Цветаевой в Кламаре – морозная ночь – 23 janv. 1933 – nuit, gel.

С выставочными и деньрожденческими делами я совсем не упоминала о кинокурсовых буднях, а они, тем не менее, были – при всей своей занятости старалась не пропускать.

К примеру, на прошлой неделе я с удивлением узнала, что нежный тип конституции вовсе не является обязательным для большинства декоратов – у тоя он должен быть сухой, у чихуа – крепкий, у ши-тсу – крепкий грубый, а у апсо – и вовсе грубый.
С интересом и некоторым недоверием выслушала версию, что к афганским борзым приливались крови алабаев, потому они потяжелее прочих борзых и покруче нравом. Что во времена СССР из внутрипородных типов алабаев собирались выделять шестнадцать отдельных пород – так много было различий…
Что знаменитая стрижка подо льва появилась у португальской водной собаки, которой рыбаки состригали шерсть с задней половины тела, чтобы не утяжеляла и не мешала плыть, и оставляли на передней, чтобы легкие не переохлаждались и оставались в тепле.

...А еще это очень здорово, когда во время занятий между партами бродит черный терьер, то приваливающийся боком к ногам, то тычущийся мокрым кожаным носом в ладонь; а строгая преподавательница, при которой все сидят тихо, как мышки, то и дело наклоняется, чтобы потрепать крутящегося у ног цверга и пробормотать ему на ухо «ты ж моя красота!»

В конце прошлого года я увидела в ленте анонс поэтического конкурса «ПОЭТому», и, сама не знаю зачем, решила отправить туда несколько своих стихотворений. На победу я особо не расчитывала и, не дождавшись финала и результатов, благополучно об этом конкурсе забыла. А сегодня, совершенно случайно наткнувшись на сайт конкурса, обнаружила свое имя в списке дипломантов по двум номинациям. Не бог весть какая заслуга – ни одно из трех призовых мест я не заняла, просто вышла в полуфинал, но – все равно приятно. В декабре было награждение, на котором мне должны были вручить диплом, сборник с произведениями участников конкурса и еще какие-то подарки... Чудно – я обо всем этом и не подозревала. Здесь и здесь – те самые стихотворения.

Летом прошлого года я подавала заявку на Волошинский конкурс – два из трех, что ли, стихотворений прошли первичный отбор и на этом их победное шествие закончилось. Теперь – полуфинал; надо будет не пропустить следующий поэтический конкурс, а ну как и дальше пойдет по нарастающей..)
/хотя для человека-не-пишущего-стихов^тм это, наверное, будет уже слишком)

На третий год увлечения фотографией, когда было испробовано почти все, вдруг оказалось, что самый подходящий под меня тандем – это старенький Canon30, дешевый полтинник и черно-белая пленка илфорд 400. Он видит именно так, как вижу я сама и показывает то, что я хочу показать. Если хочется снять что-то, чем по-настоящему прониклась, для себя, для души – стараюсь брать именно этот набор.
Порой я даже думаю о том, как было бы замечательно, если бы в мире осталась только черно-белая пленка – никакой цифры, никакого цвета, никакого ненужного – в большинстве случаев – выбора. Пока он есть, я всегда буду сомневаться – больно уж велик соблазн. И всегда буду пытаться охватить все, не охватывая до конца ничего.

Бездельем надо не мучиться, а наслаждаться, и стало быть – сколько-то случайных фактов обо мне.

У меня аллергия на лакрицу.
Я делала иглоукалывание, участвовала в модельном показе и играла в карты на раздевание.
Я очень люблю нежный дынный аромат, но сама дыня кажется мне безвкусной. Не понимаю, зачем ее едят, когда можно просто нюхать?
Я не ем красную и черную икру, сырокопченую колбасу, свежие помидоры, горчицу, окрошку, каши на молоке, сало, селедку, малосольные огурцы, манную, пшенную и овсяную каши, яичницу-глазунью и яйца всмятку, кисломолочные продукты(за исключением творога и йогурта), холодец, хрящи, жир и любой кусок мяса с примесью жира и хрящей... Но больше всего в еде я ненавижу лук!
Я вижу цвет букв, цифр, звуков, музыки и слов, чувствую их вкус и запах. Точно так же у каждого запаха есть цвет и мелодия, а у музыки – вкус и цвет.
В прошлой жизни я, наверное, была божьей коровкой. Где-то на задворках памяти покоятся и иногда всплывают фрагменты то ли воспоминаний, то ли сна – суетливо разбегающиеся полупрозрачные зеленые существа с круглыми боками. На вкус они водянистые и пресные)

Как быстро и просто созревает новогоднее настроение, на которое и намека не было все эти дни – крохотная живая елка в горшочке, россыпь желтых огней на окне, простенькая белая маска – чистый лист, который можно расклеивать бумагой-лентами-бусинами и расписывать красками как душе угодно, – и вот оно, искрящееся, праздничное, которого столько лет не ощущала, бьется внутри, приплясывает.

В Битцевском парке сегодня с утра была удивительная красота – сказочный зимний лес. А у меня с собой был только пленочный фотоаппарат с оставшимися тремя кадрами, два из которых я уже знала, на что потрачу. И я, опаздывая к началу занятий, все бродила и бродила по безлюдному прилеску, выбирая вид для одного-единственного кадра, зная, что дубля не будет...